Акоп Мкртумович Овнатанян (1806–1881) — выдающийся армянский художник-портретист, стоявший у истоков светского портретного искусства в Армении и Грузии.
Принадлежал к знаменитой династии художников Овнатанянов, получил начальное художественное образование у своего отца, Мкртума Овнатаняна, который был церковным художником.
В 1829 году, в возрасте 23 лет, Овнатанян отправился в Санкт-Петербург с целью поступления в Императорскую Академию художеств, но не был принят из-за возраста. Несмотря на это, он стал чрезвычайно популярным портретистом в Тифлисе, где создал галерею портретов современников.
Известно о более чем 50 портретах работы художника, среди которых портреты Натали Теумян, Гурбековой, Карадьяна, Аствацатура Саркисяна и католикоса Нерсеса Аштаракеци.
ИЗ НЕИЗДАННОЙ КНИГИ
Глава о тифлисском затворнике
Быть художником в Тифлисе — значит вести нескончаемый поединок с солнцем. Оно здесь не светит, а изливает на белые стены густое, как старое вино, золото, в котором тонут все краски. В этом городе, где сам воздух казался творением щедрого живописца, жил человек по имени Акоп.
Он был не просто рисовальщиком, а ловцом душ, извлекавшим их из солнечного угара и заточавшим на холст. Его кисть вобрала в себя странную смесь — армянскую печаль, грузинскую гордость и тоску по далёкому Петербургу, куда его, двадцатитрёхлетнего мечтателя, не пустили, сухо заметив: «Староват». Смешно — указывать возраст гению.
Он писал портреты. Князей и купцов, их жён, утопавших в бархате, дочерей с глазами, полными неведомых им самим тайн. Он не льстил — являл. Из-под его кисти выходили не просто люди, а их вечные сущности, застывшие в миг перед тем, как время поглотит их навсегда. В этих лицах — гордая покорность судьбе, понимание, что жизнь есть пир во время чумы, куда они опоздали.
И была у него своя муза — та самая Натали Теумян, чей портрет стал его лебединой песней. Он писал её не как женщину, а как идею, прекрасный и невозможный призрак жизни, что текла за стенами его солнечной тюрьмы.
Но явилось новое чёрное искусство — фотография. Дитя прогресса, дьявольское изобретение, выхватывавшее лишь плоскую видимость. Толпа, всегда падкая на новых идолов, отвернулась от чародея. Его магия стала никому не нужна.
Тогда он совершил последний, отчаянный жест — уехал в Персию. Туда, где солнце ещё беспощаднее, а тени ещё гуще. Там, в вавилонском плену, он и канул в лету, оставив после себя лишь горстку полотен — безмолвных свидетелей его одинокого царствования.
А кратер на Меркурии... Где же ещё быть его имени, как не на планете, вечно обращённой к солнцу одной стороной и скованной вечным мраком — другой? Не насмешка судьбы, но закономерный итог. Ведь он всю жизнь пытался поймать ускользающую грань между светом и тьмой — и нашёл своё место там, где эта грань становится вечностью.
