Вот, представьте себе художника, у которого вместо глаза – какой-то безжалостный оптический прибор. Илларион Михайлович Прянишников (1840–1894) – этот господин решительно не выносил никакой мишуры. Он не выписывал золоченых рам бытия, не рядил действительность в оперные костюмы и бежал от приторного благолепия, как черт от ладана. Ему подавай самую суть, тот самый момент, когда русская жизнь, оступившись, шлепается босыми пятками в осеннюю грязь. Грязная колея под свинцовым небом, облупленный двор, тоска, впившаяся в ребра, – вот его епархия. И ведь странное дело: чем проще и беспощаднее он это писал, тем больше верилось. Ни грамма выдумки, а только саднящая, прожитая насквозь правда.
Прянишников состоял в том тайном ордене русских мастеров, которые живописи возвращали не славу, а совесть. Ему было глубоко наплевать на то, чтобы глаз зрителя отдыхал. Ему важно было поймать мгновение за хвост и удержать, пока оно не обернулось самой человеческой судьбой. Оттого картины его и дышат не скипидаром и лаком, а тяжелым воздухом подлинного горя. Он словно брал вас за плечо и без долгих предисловий показывал: вот она, земля наша, не та, что на ярмарочных лубках, а та, по которой после беды идти холодно и страшно.
Взять хотя бы «Погорелых». Год 1871-й, полотно, на котором чертовщина уже кончилась, а последствия – остались. Самого огня нет и в помине. Он отбушевал, нажрался досыта дерева и тряпья, отрыгнул дымом и был таков. Оставил после себя самую страшную материю на свете – пустоту. Вы видите черные ребра печей, торчащие из сырой земли, как останки неведомых чудовищ. Вязкую дорожную жижу, небо, похожее на застиранную портянку. И посреди этого инфернального ландшафта – женщина с ребятишками. Без крика, без заломленных рук, без театральных рыданий. Всё застыло в таком молчании, от которого у живого человека мурашки бегут по коже.
Прянишников писал народное несчастье без постного сахара, с той угрюмой и мужественной простотой, которая сродни молчанию мужика, глядящего на свое пепелище. Здесь нет ни одного лишнего жеста, ни одного фальшивого вздоха. Только холод, мокрая земля и навалившаяся на плечи тишина. Проклятая, въедливая, крепче всякого крика.
Лев Якутянин
