О Коста было много сказано и при жизни, и после его безвременного ухода... Не раз отмечались его поэтический дар, художественный талант и публицистическая деятельность. Но я еще раз хочу остановиться на том, чему Коста посвятил и все свои таланты и всю свою жизнь: это служение народу. Именно просветительская работа и борьба за свободу народа, против дискриминации и геноцида народов не только Осетии, но и всего Кавказа — вот главная цель всей его жизни.
К сожалению, Коста сегодня не менее актуален, потому, что все, против чего он боролся, вновь вернулось в нашу жизнь: жестокость, насилие, террор, невежество чиновников и необузданная, антинародная бюрократическая власть. Защищая интересы горцев он призывал свой народ к новой жизни, к солидарности с другими народами и к процветанию всего Кавказа. Вместо кинжала и взрывчатки он взял кисть и перо, вместо кремневого оружия он действовал горячим, вдохновенным словом.
Сам Коста в своей автобиографии писал: “Я родился в 1859 году в осетинском селении Нар, высоко в Кавказских горах, на скалистом выступе, и когда рассеивается туман, он напоминает корабль посреди вековых нагромождений хребтов, горных расщелин, тесных ущелий.
Отец мой — Леван Елизбарович Хетагуров был участником Венгерской кампании усмирения Польши. Во главе полка туземного населения Северного и Южного Кавказа служил во Владикавказе, командуя сотней милиции осетин.
Мать моя — Мария Гавриловна Хетагурова-Губаева была дочерью прапорщика русских войск, умерла, когда мне было 2 года, и меня в большой любви воспитывала Чензе Хетагурова — дальняя родственница по отцовской линии, женщина золотого сердца и доброго нрава”.
Отец понимал значение просвещения и старался дать сыну образование: Нарская сельская школа, Владикавказская прогимназия, Каланджинское начальное училище, Ставропольская гимназия. Коста оказался под опекой замечательных педагогов-попечителей учебных заведений края Я.М. Неверова, учителя рисования гимназии В.И. Смирнова, которые помогли раскрыться его большому дарованию. Рисовать Коста начал рано, и в 1877г его картины были направлены в Москву на всероссийскую выставку работ учащихся средних учебных заведений, где получили самую высокую оценку.
В начале восьмидесятых Коста едет в Петербург, где прошел школу мастерства у Репина, Маковского, Сурикова, Серова, Врубеля, ставших впоследствии гордостью русского классического искусства. Всемирно известны его картины: “Природный мост”, “За водой”, “Перевал Зикара”, “Скорбящий ангел”, “Гора Столовая”, ”Долина Теберда”, “Портрет Мисибри Гутиева”, “Портрет Анны Цаликовой”, известны его декорации к “Хаджи Мурату” и “Цыганскому барону”.
В 1887 г. выставка картины “С вятая равноапостольная Нина, просветительница Грузии” во Владикавказском коммерческом клубе имела такой успех, что некоторым людям нужно было дотронуться до картины рукой, чтобы убедиться, что это холст, а не живой человек.
В Петербурге К. Хетагуров активно начинает заниматься литературной деятельностью. Коста сближается с семьей Софьи Васильевны Тархановой, - рассказывала Томбашки. - В доме княгини собирались такие представители передовой русской и кавказкой интеллигенции, как братья Джавахишвили, Андронников, Кони, географ Миклухо-Маклай, Шеллер-Михайлов, Александров (защитник Веры Засулич), шлиссельбуржец Н.А.Морозов, К.Д.Эристави, Е.М. Семенская и другие.
Из Петербурга его высылают по политическим мотивам во Владикавказ, где он публикуется в газетах “Казбек”, “Северный Кавказ”, в журнале “Терские ведомости”. Сатирическую поэму “Кому на Руси живется весело” публикует газета “Северный Кавказ”, Коста пишет стихи на осетинском и русском языках.
В 1891 г. По распоряжению начальника Терской области генерала Каханова выслан из Владикавказа за протест, написанный на имя обер-прокурора Святейшего синода Победоносцев по поводу закрытия женской школы. Коста выехал из Владикавказа в село Георгиевско – Осетинское к своему престарелому отцу. Началось, может быть, самое трудное время в жизни поэта. Теперь он вовсе был выключен из общественной среды и обречен вести бесцельное существование: простым крестьянином он уже не был и не мог быть, а приложить свои знания и талант к какому-либо важному и достойному его делу не имел никакой возможности.
В январе 1892 году Коста предстояло пережить еще более тяжелые удары судьбы. Сватовство к давно и горячо любимой девушке Анне Александровне Цаликовой завершилось вежливым отказом. Скончался отец поэта.
В дебрях Карачая Коста провел почти 2 года. Только в феврале 1893 года удалось ему перебраться в Ставрополь и стать постоянным сотрудником газеты «Северный Кавказ».
В этой редакции Коста работал до 1897 года. И эти годы были временем самой интенсивной творческой и общественной деятельности осетинского поэта.
За четыре года он из провинциального безвестного поэта превратился в видного литературного деятеля своего времени. Все эти годы Коста писал не только на русском языке. Его осетинские произведения в основном были написаны в это же время, но публиковать их он не мог, — не было еще осетинской прессы, ни осетинского книгоиздательства. Однако поэт упорно работал над совершенствованием своих произведений, вошедших в книгу «Ирон фадыр».
В июле 1897 года Коста Хетагуров вынужден был сделать операцию. Она прошла удачно, но туберкулез тазобедренной кости не был побежден. В октябре поэту пришлось выехать в Петербург и вновь обратиться к врачам. 25 ноября он перенес тяжелейшую операцию, после которой шесть месяцев не вставал с койки. В июне 1898 года Коста вернулся на родину, где и продолжил лечение.
26 мая 1899 г. оста был уже на пути следования к месту новой ссылки по инициативе все того же генерала Каханова, которому Коста досаждал своими статьями и сатирическими произведениями. По возвращении на Кавказ в марте 1900 г. Коста вновь стал сотрудничать в периодике Ставрополя. Пятигорска и Владикавказа. Публицистика его стала еще более острой и проблемной. Выступал он не менее активно. чем в пору расцвета своей журнальной деятельности. И, казалось, наступил новый, более зрелый период его творчества, но вскоре обнаружилось, что силы поэта были на исходе, что здоровье его непоправимо надломлено.
В декабре 1901 г. Коста переехал во Владикавказ, решив поселиться здесь навсегда. Он принимает деятельное участие во всех местных культурно-просветительских мероприятия. Занимается живописью. Публицистикой, продолжает работу над поэмой «Хетаг», пытается открыть школу рисования для одаренных детей, предполагает взять на себя редактирование газеты «Казбек». Однако все эти начинания остались незавершенными или неосуществленными. К концу 1903 г. Коста, больной и одинокий, провел в нетопленой квартире, лишенный не только медицинской помощи, но и элементарного присмотра. Материальные затруднения были столь беспросветны, что гордому Коста приходилось порой просить у друзей на хлеб. Летом за ним приехала сестра и увезла его в родное село. Поэт прожил еще три года. Но вернуться к творческой и общественной деятельности уже не мог. 19 марта 1906 г. перестало биться его благородное сердце. При жизни поэта мало кто понимал подлинное значение художественного творчества и общественной деятельности Коста. Но когда его не стало, то со всей очевидностью обнаружилось, что ушел человек необыкновенного таланта, мудрости и мужественного характера.
Память о Коста и сегодня жива в народе. Воспевают его сегодня и те, против кого было направлено его перо: прислужники всех мастей, продающие и предающие народ и Родину. В то же время они устраивают гонения на тех, кому близок Коста, кому не безразличны судьбы Родины и многострадальных народов Кавказа. Они преследуют и уничтожают всех, кто пытается нести людям свет просвещения, идеи свободы и равенства.
Не предадим же светлую память великого поэта и гуманиста, посвятившего жизнь борьбе за свободу нарда. Я хочу завершить эту статью словами Коста, выражающими смысл его жизни и творчества:
Я счастия не знал, но я готов свободу,
Которой я привык как счастьем дорожить,
Отдать за шаг один, который бы народу,
Я смог когда-нибудь к свободе проложить.
__________
* * *
Я не пророк... В безлюдную пустыню
Я не бегу от клеветы и зла...
Разрушить храм, попрать мою святыню
Толпа при всем безумье не могла.
Я не ищу у сильных состраданья,
Не дорожу участием друзей...
Я не боюсь разлуки и изгнанья,
Предсмертных мук, темницы и цепей...
Везде, для всех я песнь свою слагаю,
Везде разврат открыто я корю
И грудью грудь насилия встречаю,
И смело всем о правде говорю.
На что друзья, когда все люди братья,
Когда везде я слышу их привет?
При чем враги, когда во мне проклятья
Для злобы их и ненависти нет?
В тюрьме ясней мне чудится свобода,
Звучнее песнь с бряцанием цепей,
В изгнанье я дороже для народа,
Милее смерть в безмолвии степей...
При чем толпа? Ничтожная рабыня
Пустых страстей — дерзает пусть на все!
Весь мир — мой храм, любовь — моя святыня,
Вселенная — отечество мое...
1894 г. (?)
* * *
Я не поэт... Обольщенный мечтою,
Я не играю беспечно стихом...
Смейся, пожалуй, над тем, что порою
Сердце мне шепчет в безмолвье ночном...
Смейся!., но только я каждое слово
Прежде, чем им поделиться с тобой,
Вымолил с болью у счастья былого
И оросил непритворной слезой...
Вот почему мои песни звучали
Многим, как звон поминального дня...
Кто не изведал борьбы и печали,
Тот за других не страдает, любя!
1894 г. (?)
* * *
Да, я люблю ее... но не позорной страстью,
Как объяснять себе привыкли вы любовь,—
Я не влеку ее к обманчивому счастью,
Волнуя сладостным напевом ее кровь.
Нет, я люблю ее, как символ воплощенья
Доступных на земле возвышенных начал
Добра и истины, любви и всепрощенья,
Люблю ее, как жизнь, люблю, как идеал,
Как трон свободных дум без гордости надменной,
Как свет познания, как мавзолей искусств,
Как храм поэзии, мечтою окрыленной,
И как чистилище ума, души и чувств.
Да, я люблю ее по долгу, по призванью,
Награды за любовь не требуя себе;
Как раб, приветствуя ее посильной данью,
Я награжден вполне, признателен судьбе.
Я счастлив, что люблю... Любви одной покорный,
Под знаменем ее пойду на смертный бой,
Пойду на суд толпы холодной, дикой, вздорной,
С спокойной совестью, с ликующей душой...
И если я порой мучительно страдаю,
И если я не сплю из-за нее ночей,
То разве я тогда ребячески желаю
И слез, и ласк ее задумчивых очей?
Нет, — я боюсь... Боюсь, что, в жизнь едва вступая,
Она доверчиво отдастся ей во всем,
И к ней прокрадется незримо ложь людская,
Которой осквернить святыню нипочем.
Вот, вот чего боюсь, что грудь мою терзает:
Она доверчива, наивна, молода,
А жизнь заманчиво зовет и соблазняет...
Боюсь, что разлюбить могу ее тогда.
* * *
Один, опять один без призрака родного,
Как бы отторгнутый от мира, от людей,—
Нет искры тлеющей участия былого,
Нет сплоченных рядов мне преданных друзей...
Опять темно вокруг, до боли беспросветно,
Пустынно, холодно... утерян снова путь...
А как хотелось жить и верить беззаветно,
Любовью к ближнему переполняя грудь!
А как хотел раскрыть горячие объятья
И в них вселенную, как друга, заключить,
Простить врагам своим, в ответ на их проклятья
Страдать за них, любя, страдая, их любить!!.
<1891>
НА ПАСХУ
«Христос воскрес!» — победно песнь святая
Вновь грянула с ликующих небес,
И тленный мир от края и до края
Поет в ответ: «Воистину воскрес!»
И все цветет, все счастливо, согрето,
Обласкано живительным лучом,
И все полно веселья и привета,—
Клокочет жизнь, могучим бьет ключом.
Разверзнуты горячие объятья,
В лобзании сливаются уста,
Сплотились все, как любящие братья,
В одну семью мы именем Христа.
В одну семью сплотились все народы,
У всех один небесный Царь-отец,
И вся земля — обширный храм свободы,
И целый мир — сплошной союз сердец.
И чужд душе, блаженством упоенной,
Вседневный чад борьбы и суеты...
О милый друг, любовью ослепленный,
Так думаем лишь только я да ты!..
<Конец марта 1895 г.>
ПАМЯТИ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА
Зачем, поэт, зачем, великий гений,
Явился ты так рано в этот мир,
Мир рабства, лжи, насилья и гонений,
Мир, где царил языческий кумир?..
Зачем судьба с таким ожесточеньем
Гнала тебя из-за пустых интриг
Трусливых бар, взлелеянных бездельем,
Когда клеймил их твой могучий стих?
Ты нужен был не царству бар и рабства,
А вот теперь, когда талантов нет,
Когда нас всех заело декадентство,
О, если бы ты жил теперь, поэт!
Твой мощный стих, могучие аккорды
Рассеяли б остаток прежней тьмы,—
Тогда бы по пути добра, любви, свободы
Пошли бы за тобой вперед со славой мы.
1901 г.
* * *
Да, я уж стар... Ты смотришь боязливо
На впалые глаза, на борозды морщин...
Мой стан рисуется в отрепьях некрасиво,
Немало в волосах растрепанных седин.
Могила для меня — небес желанный дар...
Да, я уж стар...
Но ты пойми,— я в пору малолетства
Жестоко был лишен капризною судьбой
Священной радости ликующего детства:
Играть под звуки песни матери родной...
Но что судьбы слепой безжалостный удар!
Да, я уж стар...
Но знай, как я, безумно расточая
Цвет юности в пыли научных мелочей,
Провел ее, как сон, людей и жизнь не зная,
Не встретив никогда сочувственных очей,
Не ведая любви волшебных грез и чар...
Да, я уж стар...
Но ты пойми, как целый век напрасно
Вокруг себя друзей и братьев я искал,
Как в одиночестве изныла грудь безгласно,
Как, жизни не вкусив, я жить уж перестал;
И смерти лишь прошу теперь у неба в дар...
Да, я уж стар...
Да, я уж стар!.. Ты смотришь боязливо
На впалые глаза, на борозды морщин...
Мой стан рисуется в лохмотьях некрасиво,
Немало в волосах растрепанных седин...
Могила для меня — бесспорно лучший дар!
Да, я уж стар...
ХРИСТОС ВОСКРЕС!
Умолкни, ненависть и злоба,
Цепей бряцанье, звон оков!
Развейся, мрак холодный гроба,
Безумье варварских веков!
Прочь, скорбь, печали и сомненья!
Свершилось чудо из чудес —
Из мрака, суеты и тленья,
Скорбей и слез Христос воскрес!
Слез, мироносицы, не лейте!
Не плачь, святая Дева-Мать!
Идите, сеятели, сейте
На нивах Божью благодать!
Спасенье миру возвещая,
Гремит торжественно с небес
Бесплотных духов песнь святая:
«Христос воскрес! Христос воскрес!»
Настанет день,— сплотившись дружно
Под светлым знаменем креста,
Мы все пойдем единодушно
На зов Спасителя-Христа...
Девизом будет нам распятье,
Благословление небес
Повсюду с нами... Пойте, братья:
«Христос воскрес! Христос воскрес!..»
<Не позже 27 марта 1893>
